«Смотрите, Микки Маус!»

Пролог

Жизнь – штука странная.

Вчера я был на пике славы: много шумных поклонников, цветов, автографов, восторженных воплей и признаний… А сегодня в мою сторону никто не смотрит. Никто не вспоминает своего кумира. Не спрашивает: что со мной, как живу?

Для всего мира я словно комета, блеснувшая на ночном небосклоне и канувшая в ту темноту, из которой внезапно явилась. Мной любовались, восхищались, но после… После — забыли.

Жить воспоминаниями – тяжелая участь. Особенно, если жизнь обернулась палатой в психиатрической клинике, а цель превратилась в ожидание очередной дозы нейролептиков и полного забвения.

Всё чаще разум лихорадочно рисует яркие картины желанного прошлого, подталкивая встать с кровати, взять листик, карандаш и написать очередную песню. Очередной хит, от которого содрогнутся старые стены больницы, чтобы выпустить меня в мир полный воздуха свободы. Чтобы, вдохнув его полной грудью, я вернулся на сцену и озарил мир своим творчеством.

Увы, «только что-то струна порвалась, да сломалось перо…» и сил хватает лишь на то, чтоб излить на бумагу наболевшее о надругательствах врачей. Дрожащей рукой я записываю обрывки снов, случайных фраз, подслушанных у санитаров, дежуривших частенько у дверей палаты. Отскребая от стен мел, рисую на полу замысловатые узоры, смысл которых не понимаю.

Несколько раз в неделю ко мне приходит друг… Или враг. Не понимаю, кто он. Вижу его лишь я. И даже не уверен, что это Он. Просто существо, что заставляет бессильно биться в истерике, роняя слезы на давно немытый пол. Его голос… Нет, не голос, а голоса его роем жужжат в моей голове. От них нет спасения.

И стоит уснуть или потерять сознание, как Он обретает полную власть над моим забвением. Его жуткая фантазия, измываясь над моей безысходностью, уже много раз порождала желание покончить с собой. Но, увы, это невозможно. Всевидящие глаза санитаров успевают заметить неладное раньше, чем я смогу себе навредить. Да и смогу ли.

Тело моё в незаживающих синяках и ссадинах, но всё ещё упрямо цепляется за бессмысленное жалкое существование в стенах больницы. Я не знаю, сколько нахожусь здесь. Уже давно сбился со счета. Да и нет смысла считать бесконечность.

С самого первого дня пребывания мне навязывали, что я псих и меня нужно лечить. Мне обещали, что скоро отпустят. Но это «скоро» тянется уже вечность. Под лекарствами могу спать несколько суток, а после тихо рыдать в подушку, либо орать на всю палату от того, что увидел во сне. Сразу приходят санитары и вкалывают еще одну дозу. Я снова засыпаю, чтобы оказаться в изощрённом кошмаре, рисуемым мне тем существом.

Так сложно… Сложно понять… Моя реальность, будто сон, а сон – будто реальность. Они перетекают друг в друга, вьются, сплетаются, порождая бесконечный поток бреда, в котором я давно запутался.

Эта история записана мной на принесенной санитарами бумаге в моменты, когда я четко осознавал, что не сплю и не брежу. В те редкие моменты, когда меня никто и ничто не беспокоило. Я пишу историю своего пребывания в этих стенах в назидание тем, кому попадут мои записи. Чтобы они не повторяли моих ошибок, или научились моей мудрости. Если, конечно, то, что я пишу, можно назвать мудростью.

Добро пожаловать в мой мир. Полный ужасов и безуспешных попыток обрести покой!

Наверх к содержанию

Оригами

Человек я, по сути, замкнутый – гулять выхожу редко. Всё время сижу в своей комнате и что-то мастерю. Иногда ко мне приходят гости. Они восхищенно смотрят на мои бумажные поделки. Называют их оригами. Только то в далекой Японии, а эти мои — своими руками созданные, и потому каждая поделка мне очень дорога.

Приходят, значит, и иногда даже просят подарить что-нибудь. Говорят, что нравится. Ну а мне то что, я еще сделаю. Поэтому отдаю без колебаний. Но, знаете, когда протягиваю фигурку в чужие руки, она прямо назад просится, не хочет, говорит… Даже нет, она кричит, чтобы я не смел ее отдавать. Что ей будет плохо. Что только я умею с ней обращаться правильно, и только я ее по-настоящему люблю.

Поначалу я говорил, что не могу дарить бумажные фигурки, а потом решил, что для чего-то ведь я их делаю. А если никуда не девать, совсем скоро у меня всякими журавликами, корабликами и собачками будет заполнена вся комната настолько, что даже мне ходить будет негде. И в итоге здравый смысл победил. Но, так или иначе, все равно жалко. Вот вы когда-нибудь отдавали своих детей кому-нибудь другому только потому, что так надо? Если нет, тогда вам меня не понять. Вам интересно, почему пишу дневник для себя, а обращаюсь к чужим людям? Хотя… Мало ли что может случиться с блокнотиком. Ведь возможно, что я его потеряю где-нибудь. Надеюсь, конечно, что он останется со мной надолго.

И вот, пришли сегодня ко мне двое. Стоят – выбирают. То одну фигурку просят показать, то другую. Я их бережно беру со своих мест и подношу к ним. Потом так же бережно кладу на место. В руки не даю, говорю, что, когда выберут окончательно понравившуюся, тогда и в руках подержат.

Они – да, да, конечно – мы все понимаем.

И вдруг как наступили случайно на несколько фигурок своими огромными ботинками… И мои барабанные перепонки мгновенно разрезал крик двух умирающих душ. Я согнулся, зажал руками уши и закричал от невыносимой боли.

Странно, это последнее что помню. Сейчас вот только проснулся. Подумал, приснилось, но нет. Трупы бумажных творений лежат на полу. Выходит, что вовсе не сон был.

Наверх к содержанию

Создавая Вселенные

Тяжелые дождевые капли бьют в холодное окно маршрутки и медленно стекают по стеклу. В наушниках играет музыка, от звуков которой неумолимо подступает и укутывает серым плащом тревожная паранойя. Мои мысли текут в сознании маленькими ручейками и смешиваются с грязью окружающего мира так же, как капли смешиваются с пылью улиц за окном. Маршрутка несётся в неизвестность, увлекая за собой потрёпанную душу, которая похожа на взорванную галактику посреди бесконечного космического пространства. Ее куски давно разлетелись на много миллионов световых лет друг от друга. Каждый из этих кусков — отдельный мир со своими героями, воспоминаниями, мечтами. И многие уже так отдалились, что в других частях галактики давно забыли об их существовании.

Но, в отличие от настоящего космоса, этот убивает не холодом и нехваткой воздуха, а чувствами, которыми преисполнены воспоминания. Ты, как и я, так или иначе, будешь нырять в них с головой, и, выныривая, — умирать. Хочется или нет — это неизбежно. Но, погибнув раз, воскрешаешься вновь в более прочной оболочке. Снова.

Чем глубже погружаюсь забвением в собственный космос, тем сильнее и ярче воспоминания. И смерть… А следом за ней возрождение. Подобно фениксу, восставшему из пепла и расправившему свои огненные крылья.

Когда-нибудь и ты создашь целую Вселенную. Намного лучше той мизерной галактики, что была прежде. Там будут новые захватывающие тебя воспоминания и новые герои. Ты с головой окунешься в неизведанный восхитительный мир. Страшное случится… но потом.

Эта Вселенная, так же, как и все созданные тобой миры, рано или поздно взорвется. Разлетится по уголкам сознания, и останется только нырять в воспоминания. Такие прекрасные… Такие теплые…

Осколки событий покажутся самыми радостными и светлыми. Ты долго не сможешь понять, каким образом что-то могло их разрушить. Но даже они стекут по стеклу маршрутки новыми капелями дождя.

Воспоминания о разбитых мирах, которые радовали тебя когда-то, канут в небытие, разочаруют сожалением и в этот раз убьют окончательно. И нельзя будет возродиться в более прочном и красивом теле. Ты больше не станешь творцом новой Вселенной. И, в конце концов, костлявой рукой потянется к тебе горькое осознание: создавать больше нечего.

Под звуки литавр и барабанов родственники проведут тебя в последний путь. Твой Космос треснет и провалится в пучину бездны. Не будет больше героев. Не будет ничего. Останется только дождь, который вместо стекла маршрутки будет бить по крышке гроба и стекать на землю под ним, как олицетворение той грязи, что всегда разрушала твои Вселенные. И, знаешь, самое интересное в том, что ты не один. На кладбище, где пройдут похороны, будут сотни могил. Сотни разрушенных Миров окружат тебя в последнем путешествии к вечной бесконечности.

Но, может быть, однажды придет посетитель, который положит на памятник розы. Самые красивые на свете. Это человек будет случайным персонажем, который играл в твоей Вселенной второстепенную роль, но для него станет честью знать при жизни похороненного демиурга. Он положит по одной розе за каждый мир, который когда-то взорвался. Ты будешь жить в его сердце. А потом он создаст копию твоей лучшей Вселенной и поселится в ней. И ты снова оживешь. Но станешь узником в когда-то собственном мире, обречённым жить в творении другого человека. Того, кто не будет знать покоя, ведь каждое твое явление во сне и наяву заставит его понять: кумира больше нет, а, создавая копию чьего-то мира, демиурга не вернешь.

Дождь падает на холодный асфальт и стекается в ручьи. Где-то там он превратится в реку, по которой плывет всего одна лодка. Моим, как и твоим, последним спутником станет неизменный паромщик Харон.

И за переправой, я знаю, окажется совершенно иное измерение, где не придется ни о чем жалеть. Там будут веселье и радость, на силу и мощь которых моей фантазии не хватило. Мир более совершенный, чем все когда-либо созданное человеком, примет в родительские объятия твою и мою измученные души. Награда за все труды: стать частью великой Вселенной. Но уже не призраком, а исцеленным духом. А пока это просто ручеек из капель дождя, стекающий к твоей могиле.

Маршрутка мчит все дальше и дальше, а я создаю свой собственный мир с нуля.

В этой версии два главных героя в надувной лодке в эпицентре грозы посреди бескрайнего океана. У них нет спасательных жилетов и весел. Они отдали свои жизни воле судьбы. И только она может решать, жить им или умереть. Их кидает с одной огромной волны на другую. Страх не покидает ни на секунду. Они держат друг друга за руки и ждут своей участи. Но океан только играет их жизнями. Он пугает большими волнами, бросает в разные стороны лодку… но не переворачивает. Всплески. Вода разбивается о борт лодки. Она стекает по стеклу маршрутки в свете фонарей за окном. Тебе кажется, что ручейки двигаются в такт музыке в наушниках.

И новый мир растекается внутри меня негой, наполняя сознание.

Вскоре придут молодые творцы. Они будут помнить ошибки мертвых демиургов и используют их кости, как фундамент для своих миров. Но ветхий материал разрушится быстрее, чем молодые поймут теперь уже свои ошибки…

Наверх к содержанию

Запись #3

Еще один прожитый долгий день взаперти. Родственников у меня нет. Наверное нет. Даже если и есть, они никак не дают о себе знать. Есть только я и комната, воздух которой заполнен до отказа моим тленом, мраком одиночества и страданиями. А еще есть карандаш и обрывки бумаги, на которой мне разрешили писать те, которые в белых халатах приходят меня навещать. Они дают мне разноцветные таблетки, что-то говорят, о чем-то просят и уходят. Я их не слушаю. У меня есть карандаш! Я пишу! Боже! Я пишу! Эти линии, которые превращаются в слова, так завораживают! Нет, вы только посмотрите! Вот я пишу букву «А». Ах, каждая линия…

Если немного присмотреться, линии похожи на проселочные дороги. Детство. Да! Я детство провел в деревне. Я чувствую запах пшеничного поля. Не веришь? Я правда его чувствую. Я наблюдаю за золотыми волнами колосьев под порывами ветра. Поле, словно океан, расходится на много километров вдаль. И вширь тоже. Оно шипит и пенится. Кто-то сзади кричит мое имя - мать зовет обедать. Я бегу, падаю, встаю и снова бегу. Коленки содраны, но не больно. Я спешу рассказать матери, как только что увидел океан. Как чувствовал бриз своим юношеским лицом. Как ветер трепал мои довольно длинные волосы. Море впечатлений, радости…

Карандаш отказывается писать. Встаю с пола, стучу в дверь. Через минуту подходит санитар и открывает окошко. Я знаю, что его бесит эта работа. Каждый день он смотрит на таких, как я, у которых нет родственников, которых бросил весь мир. Мы наедине с собой и своими мыслями. Хоть мы и разные люди, но санитару все на одно лицо. Он смотрит на меня злобными глазами и резким тоном спрашивает, что нужно. Прошу поточить для меня карандаш. Только так, чтобы грифель не был острым, а то писать неудобно. Он ломается и красивые буквы теряют свое изящество, превращаясь в обрывки. Такие же, как клочки, на которых я пишу. Через некоторое время санитар возвращается, отдает мне карандаш и со злостью захлопывает окошко. За дверью слышно его глухую ругань. Я его понимаю. Он ненавидит всех и вся. Считает нас отбросами. Безнадежными. И я точно знаю, что каждый из тех, на кого он рычит и бросается, его понимают. Мы сочувствуем. Но ему не говорим. Вдруг обидится. Зато санитары искренни с нами.

Врачи же… Заходят с широкой улыбкой от уха до уха. Скалят свои зубы, подобно гиенам. Им нельзя верить. Их слащавые речи проникают в самую глубь сознания. Они вертят перед лицом каким-то предметом, отчего начинаешь засыпать. А сквозь дрему слышишь, как они колдуют. Этот мерзкий язык, которого не понимаю, хочу вышвырнуть из своей головы, но никак не получается. А потом они хлопают в ладоши, и я просыпаюсь. Голова болит так, что хочется выдирать из нее волосы, биться об стену, кричать…

Со временем каждый из нас привык к этим мучениям. Мы их условно поделили. Если человек просто кричит, это первая степень. После нее отходят. Обычно, как только принесут парочку разноцветных таблеток.

Если даже после таблеток человек продолжает кричать, это вторая степень. Через пару часов все прекращается. Только состояние подавленное, хочется закрыть глаза и умереть. Тихо, - будто во сне.

А, если он не в силах кричать, это третья степень. Санитары таких называют овощами. Они больше не говорят и почти не шевелятся. Только сидят в углу и пускают слюни на пол.

Зато мне карандаш поточили! Могу писать свои слова, выводить каждую буковку. Стараюсь, чтобы все они были похожи. И чтобы ровненько. Иначе придется переписывать. А это долго.

Каждая линия похожа на холодную асфальтовую дорогу. Я ходил по ней каждый день на работу. И в дождь и слякоть – всегда один маршрут. Иногда останавливался, чтобы посмотреть, как капли разбиваются о нее и превращаясь в еще более мелкие, равномерно разбрызгиваются вокруг места падения. Или как снег укутывает белой пеленой серый асфальт. Как ветер позёмкой мечет в разные стороны снежинки. Созерцание мира было единственным в моей жизни, за что не приходилось платить. Он всегда рядом. Даже на работе можно было смотреть в окно и наблюдать трепетание листьев и игру бликов солнца на них.

А вчера, когда врач давал мне листочек, пообещал принести еще сладкую яблочную конфетку, если напишу ему рассказ о своей жизни тут красивым почерком. Я не могу его подвести. Хочу конфетку. А то от каши, которой кормят, периодически сводит живот. Сижу, корчусь, а сказать никому не могу. Я один в этой комнате. И в жизни, тоже один…

Наверх к содержанию

Он!

Он всегда приходил сам. Наяву или во сне — ему все равно, в каком я состоянии. Рассказывал что-то известное только ему и уходил, оставляя меня наедине с собой и его бредом. Когда он пришел первый раз, я испугался. Подумал, что спятил или перебрал с наркотиками, которые принимал часто. Жизнь рок-звезды – постоянные переезды, стресс… Нет, я не спорю, приятных моментов много: разгулье на пару часов, секс, море секса, выпивка, наркотики. Это то, что видят в нашей работе фанаты. На самом деле, все это – всего лишь способ хоть немного абстрагироваться от того, что через эти пару часов тебе бежать на поезд под завязку нагруженным инструментами. Потом полдня в пути и очередной концерт, на котором ты полностью отдашь себя зрителям, заставишь их пережить события твоих песен. И никого не интересует, что это очень утомительно. Что после нескольких часов скачек по сцене, ты, как выжатый лимон, но не валишься на кровать в съемной квартире, а вместо того, чтобы поспать, репетируешь.

В такие моменты приходил он и диктовал новые песни, ритм, музыку. Был моей музой и проклятьем. Всем, чего я добился на сцене, я обязан ему, а не своему таланту.

«Снимите эту дрянь!
Отпустите домой!
Не надо ремней!
Дайте покой!»

Я падал на колени, прятал голову и плакал. Искренне, чтобы люди поняли, насколько плохо персонажу моей песни. Я вырывался из смирительной рубашки под гитарные рифы, я орал от горя под барабанную дробь. Я правда тосковал по дому.

«Прикованный к ложу,
Покинутый всеми.
Я болен душой
И нет больше цели…»

А цели и правда не было. Я выходил на сцену только ради музыки. И сейчас…

Сейчас он все так же приходит. Шепчет мне. Показывает картины прошлого, заставляет рыдать и биться в истерике, бессильно роняя слезы на потертый деревянный пол. Я хочу домой! Мне надоело тут!

«Вы слышите?! Вы, которые там за дверью! Я хочу домой! Отпустите! Твари!»

Руки сами тянутся крушить все вокруг. Я прекрасно знаю, что через несколько минут откроется дверь в мою палату и войдут те, к которым я обращался. С дубинками. Начнут бить. Скрутят так, что будет болеть все тело. А потом появятся холеные и жирные рожи моих мучителей. Они вколют мутную белую жидкость и я отключусь. А проснусь прикованным к кровати, раздавленным и опустошенным.

Мне нет от него покоя даже в беспамятстве. Его силуэт проглядывается сквозь фракталы, рисуемые моим уставшим сознанием. Он проводит рукой в воздухе, калейдоскоп пропадает, а в глаза внезапно бьет свет софитов.

«Я в заточении…
Хочу на природу!
Мне стены противны!
Дайте свободу!»

Человек на сцене повторял слова моей песни. Он выглядел странно: вместо лица – зияющая черная пустота. Вместо рук – длинные дубовые ветки, а ноги поросли мхом. Но в нем я все равно угадывал себя. Мои руки так же покачивались в ритм музыки, как его ветки, я так же не мог сдвинуться с места и, словно врастал в сцену, не в силах пошевелиться, когда пел эту песню.

«А лучше убейте!
Мне нет смысла жить!
Устало сознанье
Цепляться за нить…»

Зал вокруг начал заполняться дымом. Стало трудно дышать. На сцене что-то загорелось. Ах, это то самое дерево, которое только что пело! Закрываю рот и нос рукавом, пробираюсь к сцене в надежде потушить. Но дерево вдруг вспыхивает ярким пламенем, а меня отшвыривает назад в момент, когда оно разлетелось на мелкие горелые щепки. Ударяюсь головой о что-то твердое и чувствую, как теряю сознание…

Открываю глаза. Руки и ноги затекли. Я полностью пристегнут ремнями к кровати. Смотрю в потолок и начинаю плакать. Он стоит рядом и громко смеется.

«Прикованный к ложу,
Покинутый всеми.
Я болен душой
И нет больше цели…»

Наверх к содержанию

Город

Ха-ха! У меня есть ключи от крыши! Нас выводили на прогулку во внутренний дворик, и я их украл у вахтера, пока того не было на месте. Сейчас, подгадав время, когда все санитары разбрелись кто куда, я быстро выбегаю из отделения и поднимаюсь на самый верх здания. Предательски скрипнув открылась дверь, а в лицо ударила приятная вечерняя прохлада. Я подошел к самому краю крыши и осмотрелся.

Ночной предрассветный город. Где-то вдалеке на посадку идёт самолет, который напоминает гигантскую птицу-оборотня, стремглав бросившуюся на свою будущую добычу. Чуть ближе промышленный район города застилает мелкая дымка из заводских выхлопов и вязкого утреннего тумана.

Суетливый город. Он живет своей жизнью. А в нем же кто-то ведет жизнь либо дневную, либо ночную — такой себе организм в организме. Вдыхаю полный свободы воздух… свободы от прав и обязанностей, свободы от денег и лжи, которую они порождают, свободы от настолько ненавистного мной общества, больницы, врачей. Я чувствую себя птицей парящей над всем этим суетливым муравейником из людей… Ах, если б я мог стать настоящей птицей, взмыть ввысь и парить среди седых небесных стай!

Небольшой дождик, начавшийся внезапно, оставляет на бетонной крыше следы от капель и медленно наполняет пространство запахом свежести.

Смотрю вдаль. Город. Я привык сравнивать его с живым существом. Не знаю почему, но для меня он и есть это самое живое существо. Оно так же, как и человек, может меняться, как внешне, так и внутренне. Но внешние изменения не особо важны. Человек рождается, взрослеет, стареет и, в конечном счете, умирает. Он от рождения до смерти изменяет свои формы так часто, что это перестает удивлять не только самого человека, но и всех окружающих. Нас меняет не только время, но и окружающая среда, общество и прочий ненужный хлам.

Город болеет. Это из-за грязи улиц, воздуха, пропитанного почти всегда плотной взвесью заводских отбросов, из-за пыли тесных помещений и много другого… Город прогнил. Организм пытается быть устойчивым, но с каждым разом рана, которую наносит мир, заражённый разлагающимся обществом, становится все глубже. Тело устаёт что-либо делать и умирает.

И сам финал мне почему-то видится в этих каплях дождя, под которым я сейчас стою. Человек, другое животное или тот же город - всё, как и эта вода, рухнет в пропасть. Возможно, во время недолгого падения его посетит мысль: «Я жил для них! Это все, что я мог сделать!» и после он упадет на твердый бетон и разлетится на миллионы крошечных осколков так же, как капли дождя.

И дальше будет свобода. Свобода от всех болезней и от всего, что может причинять боль и страдания. Я закрываю глаза и представляю себя летящей вниз каплей. Со стороны мой полет не занял бы и двадцати секунд, но для меня время словно остановилось. Я не просто падаю, я парю, повинуясь каждому потоку воздуха. Повернув голову в сторону, замечаю такую же каплю, как и я. Запоминаю каждое ее движение и пытаюсь их повторить, но, как оказалось, это вовсе не просто. Мимо пролетает капля по-больше. Она смеется. Смеется в лицо своей скорой смерти, и это придает мне уверенности, что все будет хорошо.

Секунды… Они превращаются в минуты, минуты — в часы, но асфальт, черный от крови разбившихся жизней, холодный и недружелюбный, быстро приближается. Он раскрывает свои объятия и зовет нас так, будто мы его любимые дети.

А затем был рывок вверх. Человек в белом халате со мной в одной руке и дубинкой в другой, смотрел на меня злыми глазами. Он бросил меня подальше от края, а потом начал избивать, громко сопя и выкрикивая ругательства.

Закрывая лицо руками, чтобы хоть как-то смягчить удары по нему дубинкой, собираю остатки воли и кричу:

 «Оставь меня! Мне надоело жить! Я же все равно сдохну: от твоих побоев или упав с крыши!»

 Глаза санитара вспыхнули злостью.

«Я тебя проучу, тварь! Покончить с собой решил? Я тебя так сейчас укатаю, что месяц не встанешь!»

Он бил меня до тех пор, пока я не перестал сопротивляться. Просто лег на холодный мокрый бетон истекая кровью и отключился…

Наверх к содержанию

Операция

Солнце. Сегодня оно неимоверно яркое. На детской площадке, занесенной в эту пору года снегом, весело метушится детвора. Они бегают по сугробам, резвятся, лепят снеговиков и кидаются снежками друг в дружку, иногда попадая в стоящих неподалеку родителей.

На обеих руках туго затягиваются ремни…

Вокруг лес. Под порывами сильного ветра с самых верхушек сосен на людей внизу опускаются комья снега. Холод щиплет их нежную кожу, но праздничное настроение испортить не в силах — сегодня Новый Год!

Чуть выше лодыжек затягиваются ремни…

Хочется кричать бегать и веселиться. Так спокойно, так хорошо. Сажусь на санки и вместе с незнакомыми мне мальчишками съезжаю с пригорка. Холодный воздух развевает на лету волосы. Запрокидываю голову назад.

Лампы мелькают, как солнечные лучики между ветками. Тараню мальчишек, которые уже внизу. Кубарем катимся еще ниже по скользкому склону. Вместе смеемся, встаем, отряхиваем одежду от снега и, взяв свои санки за поводья, пытаемся забраться обратно на гору, чтобы снова съехать вниз.

Церковь, которая находится где-то неподалеку, в глубине леса, каждый час напоминает о себе звоном колоколов. Родители зовут, дабы успеть на службу. Прошу их оставить меня на площадке вместе с ребятами. Они против. Берут за руку и тащат, не смотря на мои протесты и плач.

Проходим сквозь толпу прихожан и попадаем в главный неф. Навстречу нам идет священник, улыбается моим родителям. Меня он видит впервые, поэтому садится на корточки, берет мою руку в свои теплые ладони и говорит, что бояться нечего. Что, в конечном итоге, я буду благодарен, а главное, что я, наконец, выздоровею.

Запах горелых свечей и монотонное пение церковного хора действуют усыпляюще. Веки наливаются свинцом. Я засыпаю…

***

Врач отпустил руку больного и приказал приготовиться к операции. Ассистенты быстро забегали по операционной, точно исполняя короткие приказы хирурга. Ближе к столу поставили яркий прожектор. Пациента положили на операционный стол и подкатили тележку с инструментами.

После обработки йодом небольшого участка кожи по центру лба немного выше глаз, хирург сделал несколько небольших надрезов, чтобы оголить лобную кость. Ассистенты закрепили голову пациента в заранее принесенные тиски, чтобы не двигалась во время следующих действий. Хирург взял дрель и сделал аккуратное отверстие во лбу. Потом засунул в высверленное отверстие узкое металлическое лезвие под небольшим углом, вводя до тех пор, пока не почувствовал, что достал до упругой оболочки, чтобы вырезать небольшой конус из тканей мозга с вершиной в переносице и основанием в несколько сантиметров.

Больной даже не пошевелился. На мониторах немного дернулась линия активности мозга, но быстро вернулась в состояние покоя. Все остальные показатели были в полном порядке. По большому счету пациент даже не знал, что с ним что-то делают. Зарубежная анестезия хороша и за столько операций, сколько провел хирург, ни разу не подводила.

Врач вытащил лезвие и вставил на его место зонд с отверстием для оттока жидкости, другой конец которого опустил в специально принесенный ассистентом судочек, куда который моментально полилась кровь и остатки клеточной массы. Как только течение в зонде прекратилось, хирург вытащил зонд из черепа и неаккуратными движениями зашил надрез на лбу пациента.

Операция была окончена. Все прошло успешно. Больного отвезли обратно в палату. Хирург надеялся, что в этот раз пациент действительно выздоровеет, но через пару часов, когда действие анестезии закончилось, больного начала бить мелкая дрожь, а изо рта потекла слюна. Пока персонал больницы добежал до палаты, приступ эпилепсии был уже в самом разгаре…

Наверх к содержанию

Песня больного

Снимите эту дрянь!
Отпустите домой!
Не надо ремней!
Дайте покой!

Я в заточении…
Хочу на природу!
Мне стены противны!
Дайте свободу!

Прикованный к ложу,
Покинутый всеми.
Я болен душой
И нет больше цели…

Кормят таблетками,
Чтобы забылся,
Дубинками бьют -
Вроде, я провинился…

А лучше убейте!
Мне нет смысла жить!
Устало сознание
Цепляться за нить…

Прикованный к ложу,
Покинутый всеми.
Я болен душой
И нет больше цели…

Луна за окном
Отражает покой…
Я был музыкантом…
Теперь лишь больной…

Наверх к содержанию

Любовь

Я видел, как сгорает в пламени заката небо. Расплавляется подобно металлу. Я видел огромный уставший за не один век службы колокол над собой. Он звонил каждый час. Он отмерял время до казни.
И я видел Его.

Того самого, о котором писал недавно. Теперь Он ходил вокруг меня, лежащего на постаменте, и приговаривал что-то на латыни. Иногда резко останавливался и хлестал длинным бичом с железными наконечниками по моему голому жертвенному телу, покрытому холодным липким потом.

Бич оставлял извивающиеся ожоги, а наконечники разрывали плоть до крови. Мои крики ударялись о каменные стены и тонули внутри колокола, превращаясь в тихую звенящую вибрацию.

Я не знал латыни, но, почему-то, понимал, что Он говорит:

— Я приношу эту жертву Тебе! Я заклинаю Сторожевую Башню Востока, дабы сковать жертву узами крови.

Удар бича. Тихая вибрация колокола. Тоненькая красная струйка потекла на каменный постамент.

— Я приношу эту жертву Тебе! Я заклинаю Сторожевую Башню Запада, дабы сковать жертву своей ненавистью.

Снова удар. Снова мой громкий крик отразился от стен и превратился в тихий звон.

— Я приношу эту жертву Тебе! Я заклинаю Сторожевые Башни Севера и Юга, дабы забрать эту невинную душу в ад.

Он вскинул руки. Помещение озарилось светом от внезапно вспыхнувших свечей.

Оказалось, что мы не вдвоем. Вокруг постамента стояли люди в белых одеждах и низко натянутых капюшонах.

— Во имя Отца Люцифера, во имя Сына Азазеля, во имя духа Преисподней я проливаю кровь этой жертвы!

Он подошел к постаменту возле головы. Блеснувшая молния в его руке разрезала мне горло. Металлический привкус. Меня тошнит, голова кружится. Одновременно я теряю сознание. Понимаю: жизнь окончена. Колокол звонит мою смерть.

***

Жизнь окончена. Именно с этой мыслью я просыпаюсь уже который день на холодном каменном полу палаты для «буйных». Я боюсь спать. Я знаю, что придет Он и начнет показывать ужасные картины. Он измывается над моим сознанием хлеще персонала.

Я устал. Мне холодно. После недавних событий на крыше меня не навещают даже врачи. Лишь пару раз в день в отверстие внизу железной двери просовывают какие-то помои, которые даже едой назвать нельзя. Я всё равно борюсь, облизываю мокрые стены, ем слизней и пауков. Они выглядят более аппетитно, чем бурда в металлической миске.

Тело измотано. Мне сложно ходить. Стараюсь лежать и смотреть в одну точку. Если клонит в сон, верчу глазами в разные стороны, надеясь, что это меня взбодрит. Трудно бороться с собой. Сон - одновременно дар и проклятие - настигает меня внезапно, чтобы я ни делал.

***

— Ахаха! Смотри! Ты видишь это? — Он указывает куда-то наверх.

Мы стоим на улице. Идет дождь. На крыше здания стоит человек. Он смотрит вниз, но прыгать пока не собирается. Присматриваюсь и понимаю, что вижу себя. Он хватает меня за руку и мы взмываем вверх.

— Смотри, сейчас будет мой любимый момент!

На крышу ворвался санитар и резко отшвырнул меня в сторону. Начал бить. Вижу, насколько трудно мне собраться с силами, чтобы высказать санитару, что думаю.

— Ну разве ты не видишь, как это прекрасно и жалко одновременно? Жалкая человеческая оболочка, неспособная сопротивляться агрессии более сильного представителя вашей расы. Ноющий слабак! Он достоин смерти!

Он посмотрел в сторону разошедшегося санитара.

— Да! Правильно! Убей! Убей! Уничтожь его! Парам-пам-пам — убей! Парам-пам-пам — только смерть его освободит!

Он смотрит на парящего рядом с ним меня и счастливо улыбается.

— Я мог бы сочинить для тебя любую песню, любую рапсодию, глядя как тебя убивают! Я бы мог выходить на сцену и петь вместо тебя. И ты знаешь, я тебя убью… Прозвучало почти, как люблю. Ты понимаешь всю теплоту моих чувств к тебе? Ахаха…

Наверх к содержанию

Свет

Сильный холодный ветер бьет в лицо. Пустынная дорога постепенно покрывается каплями от начинающегося дождя и рисует на холодном осеннем асфальте картины из темных точек.

Они похожи на разбитые жизни. Быстрый полет заканчивается неминуемой смертью. Гроза всходит на трон и объявляет о начале своего правления мощным раскатом грома в сопровождении вспышек молний. В этом королевстве объявлен траур. Траур по жизни. Траур по любви. Траур по теплу и радости. Повсюду смерть. Сильные порывы ветра гнут деревья, а ливень добивает их уже сломленными. Не будет зелени. Не будет красок. Огонь молний выжжет уставшую землю дотла. Природа берет верх над всем сущим. Сейчас она в печали. Она плачет. Она объявила войну человеку, который приложил все усилия, чтобы подчинить великую древнюю силу. Все живое и неживое будет сожжено. Останется лишь пустыня несбыточных надежд и желаний. Вода смоет последние остатки воспоминаний. Всё канет.

Я медленно подхожу к огромному обрыву. Передо мной бушующий океан. Каковы шансы выжить, если ветер собьет вниз? Твердые камни не станут меня жалеть. Им все равно. Мое тело унесет вода, а соль не оставит ни малейшего куска одежды. Это шанс. Смерть – это шанс отдаться силе, что мощнее любого оружия, когда-либо созданного человеком, стать частью той богини, которая так легко дает жизнь, но также легко сейчас ее забирает.

Раскат грома сотрясает землю под моими ногами. Стою, стараясь не терять равновесия. Отдаю себя в руки природе. Молю ее о новом шансе. Прошу показать мне свою силу, чтобы я мог верить в нее. Я утратил прежнюю веру и хочу обрести новую. Найти ту, которая будет достойна, чтобы за ней шли.

Гроза меня молча слушала.

И вдруг заиграл оркестр. Сцена озарилась софитами из ослепляющих молний. Ливень сел за ударную установку, а ветер взял гитару. Гром подошел к микрофону и вместе с океаном начал петь дуэтом.

Буйство природы разыгралось перед моими глазами. Странно, но ни у одной человеческой звезды не хватит состояния, чтобы создать такие спецэффекты к своему выступлению. Цена билета за концерт — жизнь всех тех, кто попал на него по своему желанию или по воле рока. Гроза забирает плату. За моей спиной взрываются целые города. Крики отчаяния и мольбы к Богу дополняют музыку, как хор на бэк-вокале. Темные облака собирают плату и миллионы светящихся душ мчатся в руки грозы.

Вдруг, молния бьет в дерево рядом. Разряд от него по земле вошел в меня через мокрые ноги и столкнул с обрыва…

Смерть.

Гроза собрала достаточно душ, чтобы они выпали со следующим дождем и разбились окончательно о холодный серый асфальт…

***

Проснулся я в теплой кровати. Рядом стоит капельница. Помещение залито серебряным светом полной луны, властно но нежно озаряющей души страждущих. Видимо, из карцера меня привезли без сознания. Состояние паршивое. Тошно.

Путь к туалету, который, слава Богу, находился рядом с моей палатой, занял около получаса. Санитары и сиделка находились чуть поодаль, в конце коридора, и обсуждали последние больничные новости. Они улыбались, глядя на мои несмелые шаги подкашивающимися ногами. Опираясь на капельницу, я все же дошел, сделал свое дело, и так же медленно пошел обратно. Я заметил, что один из санитаров, хоть и лыбится вместе со всеми, смотрит на меня с грустью. Жалко ему меня, что ли? Встал бы, помог! Делаю вид, что мне все равно.

Не знаю, сколько я пробыл в той холодной камере. Видения, которые мне посылало то Существо, сбили ощущение времени. Выжатый и уставший. Меня можно описать сейчас только этими двумя словами. Уверен, если бы было зеркало где-нибудь рядом, я испугался бы собственного отражения. Думаю, лицо у меня осунулось. Не смотря на то, что мне всего двадцать пять, я выгляжу, как древний старик. Давно немытые длинные волосы, вероятней всего, тронутые сединой у корней, свисают слипшимися прядями. Под глазами черные мешки от истощения. Кожа бледная и отдает нездоровой синевой. Я прогнал прочь эти ненужные мысли. Тяжело опускаюсь на кровать и смотрю на круглый диск луны за окном. Слабое серебряное свечение приковывает взор. Холодное и совершенное.

Я слышу тихий плеск прибоя. Вижу, будто перед собой, лунную дорожку на немного волнующейся морской глади. Хочется пройтись по ней. К свету. Пусть холодному, но свету. Единственному в кромешной тьме вокруг.

Наверх к содержанию

Агриэль

«Слово Агриэля пришло на него; он слег; не встать ему более» (Пс. 40:9)

Я видел, как взрывается небо. Я видел, как из него бьет в землю луч света. Как он увеличивается, поглощая все живое. Я видел, как взрываются звезды у меня над головой. Я видел, как братья насилуют своих сестер, а сыновья – матерей. Я видел… Его картины всегда были яркими, красочными, жестокими…

Он назвал свое имя.

Агриэль…

— Интересно, как долго ты протянешь в Аду? – тихо шептал Он мне в ухо.
— Не знаю, — отвечал я, глядя в одну точку, обняв колени руками и покачиваясь в ритм мелодии, которая вспомнилась из старой жизни.
— А ты представь!
— Зачем?
— Мне интересно, — не унимался Демон.
— Не долго я протяну, если ты просто будешь приходить ко мне.
— Ты прав, — радостно ответил Он. – Не долго. Но меня интересует больше твоя душа. Сколько она протянет?
— Меня это мало волнует…
— Эх люди, материальные, убогие в своем понимании Мироздания. Так не интересно! Я не хочу, чтобы ты был удивлен чему-то, попав в Ад. Хочешь экскурсию?
— А смысл? – ритм покачиваний изменился, в голове заиграла другая мелодия.
— Ну, как смысл? Чтобы знать! Это же такой Дар – увидеть Ад или Рай еще при жизни. Многие святоши заплатили бы тебе огромное состояние, чтобы узнать, какого там! А с другой стороны, тебя б упекли в психушку. Ой, прости, ты итак в психушке. Не хотел напоминать, само вырвалось…

Демон встал с кровати и принялся кружиться по палате в ритм мелодии, играющей у меня в голове:

«Я хочу тебя! Не могу не хотеть!
Ты яд, текущий по венам моим!
Твой поцелуй заставит лететь!
Свободу принесет нам двоим…»

— Ты помнишь, как я сочинил эту песню для тебя?
— Помню.
— Я тоже. Ты в то время был очень жалок. Ладно, ты всегда был жалок, но тогда — особенно. Последнее утешение черпал на дне бутылки. Так мило наблюдать, как ты мучаешься.
— Ты и сейчас в восторге…
— Это, конечно, да, но нет. Недостаточно. Хочу, чтобы ты выл, ревел белугой от боли. Не от физической, а от душевной. Хочу, чтобы эти стены сотрясались от силы твоих криков! Хочу, чтобы твои соседи сходили с ума еще больше от твоей агонии! Ты меня понимаешь?
— Да.
— Тебе нравится мой план?
— Пошел прочь!
— А-ха-ха! Гляньте все! Человек, который не в состоянии без посторонней помощи даже ложку в руках удержать, гонит меня прочь!
— Пошел прочь, я сказал!
— Тихо-тихо, не кричи. А то прибегут тебя успокаивать.
— Пусть.
— Конечно пусть! Твои сны принадлежат мне, не забыл?
— Нет.
— Они тебе нравятся? Только честно!
— Нет.
— Блин, ты знаешь? Ты неблагодарная скотина! Я стараюсь, значит, развлекаю тебя всячески, а ты со мной вот так?
— Мне без твоих развлечений было бы намного легче.
— Легче что?
— Умереть. А так мне не хочется вообще ничего.
— Аааа. Умереть говоришь. Это похвально, наконец обрету полную власть над твоей душой.
— Зачем она тебе?
— Издеваться, для чего ж еще?
— Смысл?
— Как бы тебе так объяснить то, чего ты пока не можешь понять? Вот есть такие, как я. Мы Вечные. Этот Мир создали вместе с нами, и вместе с нами он будет разрушен. И чтобы скрасить свою Вечность, мы находим себе развлечение. Вот я мучаю тебя, например.
— Если ты так хочешь мою душу, почему б тебе просто не подождать?
— Нет, даже не надейся и не проси. Я от тебя не отстану. Серьезно! Ты думаешь, мне было легко с тобой возиться? Твоя слава дорого обошлась, кстати. А твоя душа – плата за мою безупречную работу.
— Так бери душу, зачем тебе мой разум?
— А ты все о своем. Надоел! Вот возьму и убью тебя прямо сейчас. Хочешь?
— Хочу!
— Хотеть не вредно, как говорил кто-то из ваших знаменитостей.

Колени затекли, и я решил сменить позу. Общение с Демоном утомляло еще больше, чем его видения. Там со мной хоть что-то происходило, а тут сидишь и общаешься на неприятные темы. Я лег.

— А вот это ты правильно сделал, — сказал Агриэль, подходя к кровати и касаясь указательным пальцем моего лба. – Спать…

Наверх к содержанию

Где-то на небе

Агриэль ушел. Сказал, что ему со мной стало скучно. Его проблемы. Я не обязан развлекать демонов. Но вернул в сознание, спасибо... Правда, лучше б не возвращал.

По всему телу жуткая слабость. Несколько часов назад был приступ непонятно чего. Врачи не захотели делиться тем, что это было. По их перепуганным лицам стало понятно, что случилось что-то серьезное. Ноги будто ватные. Почти их не чувствую. Руки тоже. Могу шевелить глазами, смотреть в потолок и осознавать свою беспомощность. Смешно вспоминать, что я когда-то пел о том, что со мной сейчас происходит. Тексты песен всплывают в памяти. Так даже лучше. Умирать, хоть с музыкой.

«В этой вселенной я и отчаянье.
Небо — малиновый антрацит,
Звезды над головой моею качаются,
А в голове — моральный суицид.»

Около койки стоит капельница и аппарат искусственного поддержания жизни. Глядя на все это понимаю, что жить осталось совсем немного, а торжество Агриэля ощущаю физически.

«Мир без красок теряет смысл!
Небо без птиц не полно.
Нарисуйте смерть, покажите жизнь
Уберите от меня иголки.»

Писать на листочках не могу уже давно. Я слишком слаб, чтобы поднять карандаш. Когда-то слышал, что можно оставлять послания в пространстве. Что мир имеет память, и любой ментально чувствительный человек может с легкостью прочесть воспоминания, которые остались вокруг. Если ты видишь мою жизнь со стороны, теория верна.

Терзание над вопросом «жить или умереть» давно иссякло. Я принял второе. Сдался и плыву по течению бурной горной реки. От резких поворотов кружится голова. В глазах все плывет. Тошнит.

Жить осталось недолго. Понимаю, что смерть меня ждет медленная. Агриэль растянет ее специально. Чтобы я успел насладиться агонией, когда моя душа будет разлетаться в клочья. Он будет взрывать по очереди все воспоминания: память о людях, которые были мне дороги; память о событиях… чтобы переживая всё заново, я снова стал цепляться за свою жалкую жизнь. Он получит удовольствие от моего последнего крика.

И как бы я не старался Ему сопротивляться – ничего не выходит. Он приходит из ниоткуда и уходит в никуда. Просто появляется, мучает и довольный исчезает. Я не хочу жить. Я готов принять ад Агриэля. Это лучше, чем лежать здесь против своей воли замкнутым в четырех стенах.

«Услышь меня, доктор! Отключи приборы,
Подари мне свободу, отпусти по ветру:
Разум давно мой где-то на воле,
А тело мое придайте пеплу.»

Кричать бесполезно. Из моего рта вырываются только хрипы и странное бульканье. Я даже не могу никого позвать, чтобы меня прикончили. Мое существование почти можно назвать «комой». Я не живой и не мертвый. Истерзанный физически, изголодавшийся по простому общению, человеческому теплу, я угасал с каждым днем. Сколько я тут? Год? Два? Я так давно сбился со счета…

«Состояние комы несколько лет,
Не хочу я жить, не хочу бороться я
Введите мне яд, погасите свет
Мне срочно нужна эвтаназия»

Это сложно. Понимать, что ты не жилец, но не иметь возможности умереть. Хуже всего, когда тебе не дают…

Ну хоть кто-нибудь! Пожалуйста!

«Услышь меня, доктор! Отключи приборы,
Отпусти на волю, отпусти на волю.
Разум мой, он где-то на небе,
А в небе птицы и небо довольно…»
____________
В миниатюре использован текст песни "Эвтаназия" группы CONTRA`st


Наверх к содержанию

Последний танец

— Танцуй, кукла, не имея возможности встать с постели!
— Я танцую в своих мечтах…
— Танцуй! — кричал Агриэль. — Тебе осталось лишь танцевать!

Возможно, только своим танцем я смогу воскресить прошлую жизнь, когда было хорошо и я чувствовал себя частью мира.

Из угла палаты двигается тень. Она протягивает ко мне свои темные руки, приглашая слиться в головокружительном танце. Не имея возможности отказаться, я касаюсь её. Мы плывем по палате под звуки гитар и барабанов: словно целый оркестр внезапно появился рядом. Мы, то и дело, взлетаем под потолок, смеемся. Нам хорошо…

Давно на своих концертах я танцевал так же неистово. Полностью подчиняясь ритму. Мои отточенные движения, музыка моей души и ритмы тела заставляли двигаться всех вокруг. Я словно само совершенство! Мне нравилось быть центром Вселенной, но сейчас… Я танцую со своей тенью прошлого, настоящего и, возможно, будущего, которого у меня точно не будет.

Агриэль дергает за ниточки в тщетной попытке меня разбудить.

Я музыкант… Нет. Что?..

Я деревянная кукла!

— Через час представление, — сказал Демон. – Ты должен быть к этому времени полностью готов.

Первый дебют после создания. Конечности туго перетянуты веревками. Они жутко затекли и болят. Но я кукла и должен терпеть. Агриэль сегодня злой:

— Шевелись, или я сожгу тебя ко всем чертям!

Я быстро одеваюсь и сажусь на край кровати в ожидании дальнейших приказов Демона.

А действительно, зачем ему кукла? Может, чтобы чувствовать себя значимым хотя бы потому, что управляет ничтожной деревяшкой? А ведь не смотря на то, что я деревянный, у меня тоже есть душа. Не такая, как у настоящего человека, но все-таки есть. Как и у любой куклы. Не целая, но кусочек души того, который с любовью к своему ремеслу вырезал куклу из неотесанного куска дерева. Но меня создал не человек. Интересно, у Демона есть душа?

— Сейчас на эту сцену выйдет замечательный иллюзионист. Он прибыл к нам из далекой восточной страны, — протяжно надрывался перед публикой конферансье. – Его Величество, Магистр иллюзий, Агриэль!

Пока я размышлял над тонкими материями, не заметил, как оказался за кулисами сцены. Агриль выходит из-за кулис. Луч прожектора под дружный гул сидящих в зале провожает его в центр сцены. Он расправил нити и поставил меня на ноги. Оркестр дал тушь. Началось представление.

Софиты на минуту осветили всю сцену и погасли. Оператор немного подождал и включил слабый верхний свет над сценой, позволяя рассмотреть обстановку в таинственном полумраке.

Вокруг монотонные мрачные стены. В дальнем углу больничная койка, на которой лежит измученное и осунувшееся тело человека. Он еще жив, но видно, жить осталось немного. Мы протягиваем друг другу руки. Пытаемся дотронуться подушечками пальцев… И заиграл марш!

— Танцуй! – приказал Агриэль.
— Танцуй и умри! – скандировал зал.

Демон отпустил подвязанные нити, словно предоставляя свободу. Но это лишь иллюзия. Его сила продолжала управлять, заставляя двигаться, как хотел Он. Мои деревянные маленькие холодные ладошки прикоснулись к таким же холодным человеческим и сжали, чтобы тот не вырвался. Мы взмыли ввысь. Куда-то под потолок сцены к источающим жар софитам. В их тепле мы кружились в ритм, диктуемый оглушающим оркестром. Мы танцевали, купаясь в ненависти зала, которая накатывала сцену, разбивалась о декорации и уходила обратно, чтобы вернуться новой, более мощной волной.

У нас выросли крылья. Яркие, огромные: словно мы превратились в двух ангелов, танцующих среди красных предрассветных облаков. По полу сцены под нами стал разливаться огонь. Мы слышали его треск, видели, как он поедает деревянный настил и стремится к нам вверх. Мы уже начали чувствовать жар, нагревающий наши подошвы, ощущать запах копоти, как оркестр внезапно замолчал. А через один удар сердца под аккомпанирующий пронзительный вопль скрипки мы упали.

Точнее, нам так показалось… Мы почувствовали рывок вниз, услышали глухой звук падающих в огонь двух тел: большого из плоти и маленького из дерева. Мы видели, как огонь радостно принял нас в свои объятия, но сами… Сами остались вверху, держась за руки и размахивая огромными ангельскими крыльями. Агриэль стоял на сцене и озадаченно смотрел на нас. Зал, который мгновение назад бурно радовался происходящему, внезапно умолк.

Снова заиграл оркестр: еще интенсивней, чем раньше. Еще стремительней ударник отбивал свой ритм… С той же скоростью огонь в глазах Демона становился материальным. Агриэль вымещал всю злость на зал, понимая, что теперь ему нас не достать. И, когда первые ряды уже пылали его злобой, задние начали вскакивать со своих мест в попытке вырваться из поглощаемого огнем зала. Но двери оказались заперты, и вокруг ни одной спасительной щели, куда можно было бы спрятаться. Партер утонул в пылающем жаре. Балконы, не выдержав проверку стихией, падали на уже умирающих людей. Чуть позже упал и потолок, под которым стихли последние полные ужаса вопли.

Оставив Демона далеко внизу два ангела полетели на встречу своему Создателю, купаясь в теплых и ласковых лучах безоблачного рассвета и даруя окружающему миру счастье наконец обретенной Свободы…

Наверх к содержанию